Спасибо за поддержку) Сор волноваться не о чем, эпопеи мне не по плечу, я предпочитаю мелкую прозу. В общем, продолжение.

* * *
За домашними делами, что по большей части состояли в покрикивании на слуг, пока родители отдыхали, Шивера фантазировала, как предъявит детям из округи необычный подарок. В сладкие мечты о том, как будут ахать от удивления все подружки, закралась противная мыслишка. В нынешнем состоянии, грязный, избитый и полуживой от голода, высший вряд ли бы вызвал восторг даже у неизбалованной детворы. А Ибрис, дочка более удачливого торговца, со своим язвительным язычком, непременно постарается испортить Шивере всю радость.

Пригорюнившись, дручии от души дернула проходящую мимо рабыню за волосы. Та сглотнула слезы и сгорбилась, привычно ожидая еще унижений от "маленькой хозяйки". Разочаровано глядя на покорную женщину, Шивера ощутила некий смутный порыв, ей хотелось чего-то странного, невиданного, отличного от обыденной незамысловатой жестокости своего окружения. Поймать ускользающую идею ей не удалось, и дручии лениво поплелась на кухню за едой. Эльфа надо было покормить, жизнь на краю бедности не позволяла разбрасываться рабами, как это было естественным среди знатных домов Нагарота.

С миской еды в руках, Шивера вышла в небольшой внутренний дворик, сделала несколько привычных шагов к клетке, и остановилась, изумленно глядя на своего раба. Тот стоял к ней спиной и смотрел в небо, словно надеясь поймать ветер и улететь. Дручии хорошо знала работу своего отца, после обработки кнутом рабы обычно валялись на земле и жалобно скулили, но никак не наблюдали за низкобегущими облаками. Девочка насмешливо прищурилась, она могла бы позаимствовать мамин ногтедер и устроить строптивцу маникюр по-нагаротски, но тут утренняя расплывчатая мысль снова махнула хвостом у нее в голове.

Повинуясь неясному инстинкту, Шивера отперла клетку и проскользнула внутрь. Высший стремительно обернулся на звук, но из-за голодной слабости не удержался на ногах и упал на колени. Надменно вздернув подбородок, он уставился на дручии с горящими от ненависти глазами, кандалы обиженно звякнули, натянутые до предела напряженными мышцами.

В груди у Шиверы что-то противно ёкнуло, ей отчетливо вспомнилось, как весной она полезла в прибрежные пещеры красть у морских варанов яйца, и как ее застукала со злополучным яйцом в руках хвостатая хозяйка гнезда. Медленно, очень медленно девочка присела и протянула руки вперед, ладонями вверх, держа миску на кончиках пальцев. Живот пленника предательски заурчал, высший нахмурился и сердито отвернулся, за показным презрением скрывая смущение. Самым ласковым голосом, словно выпрашивая у матери обновку,  Шивера проговорила на ломаном эльфарине: "Я тебя не обижу", и брови пленника дрогнули, сквозь ненависть вдруг проступила нечаянная надежда. Поставив еду на пол, Шивера отомкнула ошейник с прутом, освобождая эльфу руки, и, пока тот не пришел в себя, ретировалась. Дверь с лязгом захлопнулась, и черноволосая девочка исчезла среди разросшихся по всему двору кустов дурманника.

Сидя в самой чаще, Шивера прижала ладони к внезапно похолодевшим ушам. Усмирение дикого варана сейчас казалось ей просто шуткой, не стоящей внимания детской шалостью. Возможность управлять разумным существом одним лишь тоном голоса, одним взмахом ресниц оказалась для Шиверы незнакомым волнующим опытом, перед которым привлекательность всех прежних игр померкла.

* * *
Приближалось время Жатвы, и для невольничьего рынка наступила горячая пора - каждый дручии, и богач, и бедняк, готовили подношение всемогущего богу с кровью на руках. Через загоны Каронд Кара проходили тысячи, десятки тысяч рабов, и торги шли круглые сутки. Надсмотрщики сбивались с ног, перегоняя толпы рабов покупателям, а хищные корабли корсаров подвозили все новые и новые партии живого товара. Чтобы урвать побольше прибыли, родители Шиверы частенько ночевали на рынке, оставив дом на попечение дочери, чему последняя была только рада. Без присмотра старших домочадцев юная притворщица оттачивала свое обаяние на ультуанском невольнике, со всем озорством молодости нарушая все писаные и неписаные правила жизни дручии.

Шивера отомкнула клетку и повела эльфа на кухню, где стояла большая лохань горячей воды. Жестами она объяснила высшему, что ему нужно помыться, на что тот гневно замотал головой и скрестил руки на груди. Немного подумав, девушка припомнила, как рабыня матери умоляла ту не наказывать несчастную за разбитую плошку. Старательно сделав жалобное лицо, Шивера сложила ладони: "Если ты будешь грязным, меня накажут". Гордость боролась в высшем с нежеланием подвести единственное дружелюбное существо в окружающем аду. Наконец он сдался, с глубоким вздохом стащил через голову ветхую рубаху и полез в лохань. Неловкие попытки юноши прикрыться заставили Шиверу прыснуть в кулак, отчего тот покраснел до самых ушей. Это вызвало еще один приступ заливистого смеха, и уши несчастного приобрели ярко-пунцовый цвет. Несмотря на протестующие жесты и невнятное бормотание о "девчачьих глупостях", дручии обработала лечебным составом ссадины и рубцы от плети на его спине и плечах. Вдоволь насладившись смущением своего подопечного, девушка в конце концов протянула ему новую чистую одежду - настоящую хламиду высших, на покупку которой ушли все ее карманные деньги.

В глубине дома послышался голос отца, рано вернувшегося сегодня с рынка, и Шивера стремительно потащила невольника обратно в клетку. Она точно знала, какое обращение с рабами отец считал единственно верным, сомнительное поведение своей дочери глава дома не одобрил бы. Но эта новая незнакомая игра с пленным высшим настолько захватила Шиверу, что останавливаться она не хотела, даже рискуя отцовским гневом. Подбирать ключики к душе несломленного эльфа оказалось гораздо интереснее, чем пытками и унижениями превращать того в кусок ходячего мяса, а бунтарское стремление превзойти родителей только подстегивали амбиции юной дручии - приручить непокорного высшего, завоевать его доверие, несмотря на извечную вражду между двумя расами.

Запирая клетку, девушка поймала слабую обнадеживающую улыбку эльфа, словно обещание не выдавать их секрет. Вздрогнув от неожиданности, Шивера убежала в дом, дабы оплеухами и тычками поторопить рабов с ужином, как и подобает порядочной дручии. За этим привычным занятием ей пришло в голову, что, если ее притворство раскроется, пленный эльф может с легкостью свернуть ей шею, ведь не зря его привели в дом в кандалах. После ужина Шивера прихватила плетку и отправилась в подвал, доходчиво объяснить рабам, что им нужно молчать не только в присутствии старших дома, но и рядом с "кукольным домиком". В это время ультуанин напряженно вслушивался в вопли и стоны, несшиеся из-под дома, и каждый раз, когда ему казалось, что он слышит жалобный девичий крик, эльф крепче стискивал железные прутья своей клетки. По вечернему небу цвета теплого янтаря ветер тащил смрадный дым жертвенных костров, как напоминание о конце пути любого чужака в этом городе.

* * *
По узкой улице тащился старьевщик, толкая тележку со своим добром, в основном это были вещи, снятые с умерших рабов, их тела работорговцы без лишних затей сбрасывали с обрыва на каменистый берег. Привлеченная выкриками старика, Шивера выскочила за ворота и с любопытством стала копаться в куче хлама, надеясь найти что-нибудь интересное. Вскоре подтянулись и другие дети из округи, и даже спесивая Ибрис почтила сборище своим присутствием.

- Ха-ха, Шивера. Давненько тебя не было видно, неужто последнее платье износилось, бедняжка? – с приторным ехидством та обратилась к девочке.

- Больно мне интересно с вами возиться. Мне папа кое-что занятное подарил, у меня теперь есть свой собственный… ммм, - Шивера запнулась на мгновение, вытащив из кипы окровавленного тряпья белую шкуру, и тут же вдохновенно соврала, - свой собственный ручной Белый Лев, вот!

- Да ладно! А вот я… а мне… а мой папа купил дюжину рабов для Жатвы! – Ибрис высунула язык и подбоченилась.

Вспыхнув от злости, Шивера щелкнула гордячку по носу и громко засмеялась, больше крыть ей было нечем. Семья Шиверы могла себе позволить пожертвовать разве что двух-трех рабов, большего заработки отца не позволяли.

Собрав последние остатки гордости, дручии вернулась обратно в дом, на задний двор. Слезы зависти и обиды комом стояли у нее в горле, в руках Шивера расстроено теребила шкуру с длинным шелковистым мехом. Ультуанин по-своему понял ее удрученный вид, и сочувственно вздохнул: «Тебе ведь нелегко здесь приходится…» Раздосадованная незваным сочувствием, дручии чуть было не расхохоталась, в этот момент ей безумно хотелось выложить эльфу, кто она и кто он, и кому тут «придется нелегко». Шивера уже открыла было рот, и осеклась.

Внезапно она осознала, как сильно изменился стоящий перед ней высший всего за несколько недель, вместо озлобленного забитого щенка перед ней стоял гордый загорелый юноша с длинными волосами цвета меда. Да и в ней самой произошла незаметная перемена, еще стремительней стал разлет черных бровей, тоньше пальчики, мягче шаг. Новыми глазами Шивера оглядела обветшалый дом, где родилась и выросла, осыпающуюся стену вокруг заросшего колючими кустами двора, всю нищету и ничтожество свой жизни. «Мы уйдем отсюда. Навсегда»

Престарелый жрец Кейна опустошил бутыль с вином и раздраженно выругался. Приближался конец Жатвы, и настроение у него было самое скверное. Давно прошли те времена, когда он щедрой рукой проливал кровь лучших воинов Короля-Феникса на белые террасы ультуанских городов. Теперь же старику приходилось довольствоваться служением Кейну в захудалом храме на окраине портового района, где ютились мелкие торговцы и работники с невольничьего рынка.

- Клянусь короной Малекита, эти лавочники совсем совесть потеряли, им золото дороже воли Кейна! Опять притащат на алтарь каких-нибудь доходяг, которых ворон-то побрезгует клевать. Разве такие жертвы угодны Кейну? - обратился эльф к ведьмам, что лениво развалились на полу.

Молодые девушки, еще не пробовавшие Котла Крови, обе ведьмы с самого начала Жатвы пребывали в глубоком наркотическом дурмане и постоянно смеялись невпопад. Жрец полагал, что их сослали в его храм в наказание за какую-нибудь провинность.

- Ну что развалились, курицы?! Полотнища вывесили? - грозно прикрикнул жрец, на что его помощницы опять захихикали.

Жертвы жителей квартала были настолько скромными, что работы у невест Кейна было совсем немного. Эти скудные дары даже не вывешивали на стены города, а попросту прибивали на ворота домов, и хорошо еще, если полотнище из кожи обезглавленных рабов доставало до земли. Ведьмы отчаянно скучали, коротая время за обсуждением, к кому из местных семей они наведаются в Ночь Смерти.

- Если кто-нибудь опять приведет зеленокожих, как в прошлом году, я их самих под нож пущу! И семьи их никчемные прирежу! - злобно проворчал жрец, проверяя остроту ритуальных ножей, - Уж лучше бы сегодня этим крохоборам привести достойные жертвы для моего господина.

Но, как и предполагал старик, всех хороших рабов распродали в более богатые районы города, а ему на алтарь приводили несчастных, которых никто не захотел купить даже для заклания. Эти забитые создания дошли до последней грани истощения и страдания, они умирали молча, без стонов, не чувствуя боли, и смерть для них была долгожданным избавлением. Как ни старался жрец, кровь не текла из измученных тел, наконец он с глухим рычанием отшвырнул ножи и грузно оперся о край алтаря, недобро посматривая на примолкшую паству.

В наступившей тишине дверь храма открылась и внутрь прошла черноволосая бледная девушка, еще почти ребенок. Но не на нее обратились все взоры. Вслед за дручии напряженным, но решительным шагом вошел... молодой Белый Лев, в снежно-белой хламиде, со шкурой на плечах. Даже если бы сам Король-Чародей явился к своему слуге, жрец был бы меньше удивлен, увидеть высшего в этом городе без ошейника и кандалов было немыслимо. Жадным взором жрец впился в юношу, пожирая глазами каждую деталь его облика — разворот плечей, крепкие руки, узкие бедра, и особенную кошачью грацию воина леса. Именно с такими воинами жрец-дручии в молодости сражался на смерть на Ультуане, именно Белых Львов он с особым удовольствием мучил и убивал во славу своего кровожадного бога. Скуку и пресыщение как рукой сняло, жрец даже вспотел в предвкушении того, как он разорвет своими кинжалами эту золотистую кожу и мускулы и заставит ненавистного высшего кричать от боли так громко, чтобы услышали и на Ультуане.

Даже ведьмы внезапно протрезвели и уставились на Белого Льва. В легком трепете ноздрей, в судорожно сжатых кулаках они видели, в какой ужас и негодование приводит его происходящее. Не ускользнули от их внимания и вопрошающие взгляды, которые высший кидал на свою спутницу, словно ища поддержки. И все же эльф продолжал идти шел за черноволосой к алтарю, и ни в походке, ни в осанке юноши кейновы невесты не могли разглядеть признаков одурманивающих наркотиков или магии. По толпе пробежал негодующий шепоток, непонятная дерзкая выходка дручии не нравилась остальным.

- Как ты смеешь нарушать священный обряд Жатвы, ничтожная? - широко ухмыляясь, произнес жрец, продолжая сверлить маслянистым взглядом высшего, - оставь свою жертву и уходи.

- Нет, - коротко бросила Шивера, нагибаясь за отброшенным жрецом кинжалом. Тот чуть не задохнулся от изумления, мысль о бунте скользким холодком пробежала по его спине. Ведьмы хищно подались вперед, им доставляло удовольствие всеобщее смятение и висящая в затхлом воздухе угроза.

Не понимая ни слова на языке своих темных сородичей, эльф окинул высокомерным взглядом собравшихся в храме, поэтому движение Шиверы застало его врасплох. Стремительный разворот, короткий точный выпад, и зачарованное лезвие с неслышным голодным шипением вошло в грудь юноши.

- Это моя жертва, и я сама пролью кровь, - звонкий голос дручии разорвал тишину в храме.

Эльф пошатнулся, но устоял, на его груди стало расплываться ярко-алое пятно, но не рана мучала его, а нестерпимая горечь предательства. Жестоко обманутый в своем доверии к этой и сейчас мягко улыбавшейся девушке, он не мог поверить в происходящее. Каждая черточка красивого эльфийского лица выражала отчаяние и страдание, а Шивера успокаивающим жестом положила ему руку на грудь, уперлась и широким картинным движением выдернула иззубренный клинок. За длинным лезвием взметнулся шлейф крови, и в этот момент ультуанин закричал, пронзительным отчаянным криком боли и душевной муки, понимая, как подло его использовали.

Довольная недобрая улыбка расплылась по лицу жреца, именно такими по его разумению должны быть крики жертв - яростными и безнадежными. Повинуясь его незаметному знаку, ведьмы скользнули к эльфу, и потащили того в алтарю. Девушка же повернулась к толпе, вытянув вперед окровавленный клинок, с которого падали тяжелые теплые капли.

- Ваши жалкие жертвы неугодны Кейну! Принесите в жертву того, кто с вами рядом! - ее голос сорвался на визг, - того, кто вам дорог!

Дручии недоуменно переглянулись, но были и те, кто новым, оценивающим взглядом посмотрели на своих родичей. Среди тишины раздался вопль — какой-то мужчина всадил своей спутнице нож в живот и потащил истекающую кровью женщину к алтарю. Этот поступок словно прорвал плотину злобы и раздражения, что дручии копили друг на друга, храм мгновенно наполнился криками и стонами. Визжа от восторга, ведьмы кинулись кромсать и резать тех, кого безжалостная родня выталкивала вперед, на заклание. Широкие красные полосы заструились по каменному полу, безумие и ненасытная жажда крови захлестнули всех в храме.

* * *
Кровавая жатва продолжалась всю ночь. Под утро жрец вышел за двери храма, удовлетворенно вдохнул холодный соленый ветер с моря. На ступенях сидела вчерашняя черноволосая хулиганка.

- Ты неплохо поработала, девочка, Кейн доволен. Наконец-то эти крохоборы поняли, что такое истинная Жатва! - старик небрежно швырнул ей на руки округлый предмет, - Возьми вот, это тебе вместо рекомендательного письма, в главном храме найдут для тебя местечко, если, конечно, сумеешь доказать свои способности.

Шивера склонила голову, рассматривая упавшую на руки вещь — отрезанную голову своего ультуанского раба. В его потухших глазах застыло отчаяние и боль, на лбу был вырезан знак Кейна, пропуск в послушницы храма. Лучший подарок, что когда-либо получала дручии.

Конец.

Хехе, это был бы перебор, все-таки Шивера в рассказе еще совсем девчонка, такие фокусы ей не по плечу